Slider

Жуков, солдат маршала Жукова (часть 2)


О войне (часть 1)

Преддверие 9 Мая. Мы, ученики девятого класса средней школы, два дня в неделю, четверг и пятницу, работаем слесарями в механическом цехе электростанции. Работаем мы с сентября, ко всему привыкли, остыли даже по отношению к бесплатному автомату с газированной водой, от которого не отходили первые два месяца работы, устанавливая рекорды по количеству выпитой газировки. К нам тоже привыкли и уже давно считают за своих.

Восьмое мая – день рабочий, но все выглядят празднично. Больше половины рабочих цеха – фронтовики. Сегодня они важные, торжественные и почти не матерятся. Мы видим, ощущаем, что война для них – событие какой-то исключительной значимости. Цепляемся ко всем по очереди, расскажи да расскажи про войну. Отреагировал на наши приставания только стропальщик Филиппов, невысокий сухонький человек с глубокими морщинами на лице и вечной «беломориной» во рту. Причем отреагировал как-то странно. Молча задрал вверх рабочую куртку. Мы затихли, рассматривая страшное синеватое углубление в боку.

– Осколок. Больше месяца в госпитале. Думал, не выживу, – сказал он.

Опустил куртку и пошел по своим делам. Все отмахиваются от нас, и рассказывать ничего не желают, но почти каждый отправляет к токарю Жукову. Говорят, что Жуков – самый главный в цехе герой войны, майор, танкист, у него четыре ордена, и он брал Берлин.

Мне все это непонятно. Ну, ладно, отец не рассказывает. Был в плену, ну, что здесь интересного расскажешь? А эти закончили войну победителями, и от них тоже ничего не добиться.

К Жукову подходить нам страшновато, уж очень он не такой как все. Не курит, не балагурит, мало с кем общается. Молча приходит на работу, работает у своего станка и также молча уходит. Он единственный из всех токарей работает в комбинезоне. Должно быть, до сих пор ощущает себя танкистом.

Наконец, собирается нас команда человек пять, и, подбадривая друг друга, идем. Жуков – человек на вид очень простецкий, невысокого роста, плотного телосложения, покатые плечи, лицо круглое с мягкими русскими чертами. И всегда на этом лице присутствует какая-то грусть.

Мы подходим, некоторое время стоим в нерешительности, один из нас, наконец, решается:

– Дядя Леша, расскажете про войну?

Жуков останавливает станок, с полуулыбкой смотрит на нас и говорит:

– Ребята, вы задали вопрос, на который невозможно ответить. Представьте себе, вы задаете вопрос семидесятилетнему старику, мол, расскажи про свою жизнь. Ведь он растеряется. Воевал я, ребята, танкистом, средняя жизнь танкиста на фронте полгода. Дальше – или погиб, или не годен к строевой. Я воевал два года и только на фронте прожил целых четыре жизни. Рад бы, но на ваш вопрос ответить не могу. Спросите что-то конкретное.

Мы обрадовались. Вот он, фронтовик, который готов нам что-то рассказать, и тут же задали следующий вопрос:

– Дядя Леша, а на войне было страшно?

– Конечно, было, и не раз, – ответил Жуков, продолжая доброжелательно смотреть на нас.

– Дядя Леша, а расскажите про самый страшный случай на войне?

Тут Жуков несколько помрачнел и задумался. С полминуты мы молчали, наконец, он начал рассказывать:

– Было это в Пруссии. Командовал я тогда танком. Вызывает нас командир полка и объясняет задачу. Мол, окружили наши войска группировку власовцев. Это самые страшные враги Советской страны. Немцев Гитлер обманул, и они воюют с нами по недоразумению, а власовцы сознательные наши враги, ненавидящие Советскую власть и нас. Поэтому приказ мой такой, в плен никого не брать, уничтожить всех. И чтобы я не слышал ни одного выстрела, давить гусеницами.

Жуков замолчал.

– Так что же здесь страшного? – спросил кто-то из нас.

– Страшно всё. Все страшно ребята… Страшно было отмывать машину от человеческой крови, страшно было вынимать человеческие руки и ноги из траков… Страшно ребята, что люди иногда хуже зверей… Если мне снится что-то страшное, то снится это.

Он снова замолчал, задумавшись, и вдруг встрепенулся:

– Ребята, не берите никогда чужого. Я не могу этого объяснить, но за это будет обязательно наказание, и наказание жестокое. Я же вам сказал, что прожил на фронте четыре жизни и наблюдал странную закономерность – гибли те, кто брал чужое. Кто не брал, выживали. Ведь мы, танкисты, – первые мародеры. Мы первые входили в города. А европейские города богатые, вы даже не представляете, ребята, какие богатые. Старики всегда предупреждают новобранцев, но мало кому удается устоять от соблазнов. Думаю, что я выжил только потому, что сразу поверил старикам и устоял. Привез я из Германии только одну вещь, красивый перламутровый аккордеон. Ведь я немного играю. И достался он мне случайно, да и то после объявления Победы.

Мы вежливо поблагодарили и пошли. Странно, но рассказ в тот момент не произвел на меня особого впечатления, но в душу запал. Может, необычностью, а может, тем, что не поверить дяде Леше было невозможно. Хотя тогда нам и понять было невозможно, что самым страшным на войне может оказаться, когда убиваешь ты, а не тебя.

Действительно, в том возрасте впечатление на нас производила только пафосная информация, где четко видно было разделение на черное и белое, на чужих и своих. То, что мир очень непросто устроен, то, что в нем много относительного, то, что даже добро и зло не абсолютны и люди не контрастны по отношению друг другу, а где-то вообще в полутонах, нам тогда это было, конечно, неведомо.

Видно, у человека в сознании и подсознании много разных уровней, и вся информация, накопленная в жизни, совершенно неосознанно распределяется по этим уровням. Приходит время и всплывает какой-то уровень, и расшифровывается информация, хранящаяся в нем.

Многое из того времени ушло в дымку небытия, а этот рассказ Жукова с годами все больше и больше проявляется.

previous arrow
next arrow
Slider


Оставить комментарий