Смерть – это только начало

В последнее время  я по уши закопалась в Древний Египет – наверное, это такая защитительно-спрятательная реакция организма на то, что творится вокруг и от чего временами становится просто страшно или просто грустно… Ну или – просто.

А в Египте тем временем, кажется, не утихает бессмысленный и беспощадный народный бунт. Ясно, что бунтуют не нынешние преемники Эхнатонов и Тутанхамонов, а – как всегда! – те, кому на местный эквивалент бутылки с колбасой не хватает. Ну и средний класс, наверное, хочет неких свобод… А те, кто повыше среднего, разумеется, алчет перераспределения власти – в собственную пользу. 

О, я еще девчонкой просто бредила всеми этими странными древнеегипетскими богами и богинями с весьма специфическими тотемными лицами… Всеми этими смуглыми и почти неодетыми царевнами, тоскующими в великолепных, но не слишком удобных дворцах… Всеми этими хрупкими, как детские тайны, древнеегипетскими папирусами, исписанными легкомысленным перышком Маат… Всеми этими внезапными смертями при будоражащих воображение обстоятельствах…

Ах, Египет! После упоительных омовений молоком диких носорогов ты, такая красивая и нежная, утомленно ступаешь узкими босыми ступнями в тяжелых браслетах из золота и бирюзы по мозаичным плиткам с изображением длиннохвостых скатов и рыбок-ангелов.  Прямо в эпицентр дворцовых интриг, страстей и сплетен!

И скормив своим милым и ужасно прожорливым леопардам и аллигаторам очередное очаровательное мимолётное увлечение, ты, такая нежная и ранимая, изящно плачешь в белый шелк… Потому что здесь, в стране загадочных пирамид и зловещих фараоновских проклятий, каждый вечер умирает солнце – золотой апельсин, который от рассвета до заката катит по блюду пышного тела Нут, храбрый Бог скарабеев…

Тогда, в этом самом самонадеянном детстве, мне казалось, что вот я подрасту и отвечу на все свои детские вопросы, и всё наконец-то станет понятным!  Но ничего не было понятно – ни тогда, ни сейчас, ни с божественными коровами и шакалами, ни с жизнью и миром… А со временем мне стало абсолютно ровно, кто, как и когда все-таки построил эти треклятые пирамиды и в чем принципиальное отличие солнцеликих Ра, Амона и Гора… Точно так же, как мне ровно, кого выбирать президентом… А что есть какая-то разница?

И все-таки свое первое путешествие за границы нашей Родины я совершила именно туда – в страну моего детского бреда… И с неистовым упоением бродила по гулкому и полупустынному Каирскому музею… До сих пор электричество по позвоночнику бежит!

Странное чувство возникает, когда сквозь мутноватую толщу стекла, подсвеченного мощными лампами, будто на таинственных жителей морских глубин, спящих на дне аквариума, смотришь на то, к чему, бог знает, какую тьму веков назад прикасалось живое тепло человеческих ладоней… Словно ты нарушаешь наложенный богами запрет, легкомысленно подглядывая за чужой жизнью! 

…Сидел под навесом из еще пахнущей тиной осоки какой-нибудь симпатичный древнеегипетский парень XVIII династии, сгорбившись над веселой россыпью тяжелых голубеньких камешков, которые, по преданию, нравились самой Изиде. И тихо напевал нечто незамысловатое, но очень-очень нежное про разлившийся Нил и любимую. А потом смуглые полуодетые царевны, смеясь, подносили его поделки к лицу: идет или не идет, а одна из них, от чьего тела шел едва ощутимый влажноватый аромат, сладко вздыхала, вспоминая вчерашнюю ночь…

Ну а когда, естественно, при загадочных обстоятельствах (говорят, его просто ударили по голове), умер некрасивый болезненный мальчик, правивший страной всего-то девять лет, столь милые царевниному сердцу скарабеи вместе с несколькими сотнями пышных платьев почившего юного фараона, статуэтками всемогущих богов и парадной позолоченной колесницей, изукрашенной готовящимися к прыжку леопардами, перекочевали под землю.

К огромному каменному саркофагу с вложенными один в другой тремя массивными гробами. В последнем – золотом – лежала печальная мумия в безучастно-сияющей маске. И некому было поцеловать бедняжку, чтобы он очнулся и встал! 

А может – почему бы и нет? Горько раскаявшаяся в своей маленькой глупой интрижке прекрасная и тоже еще очень юная Анхесенамон, которую в возрасте двенадцати лет выдали за её родного, по отцу Эхнатону, и двоюродного, по тетке – сестре фараона, десятилетнего  брата… И целовала его, и плакала, и молила, чтобы он вернулся к ней… А её сердце разрывалось от невозможной утраты – ведь она его так любила!

Просто не могла родить от него ребенка – две крошечные мумии недоношенных младенцев, которых в тяжких муках исторгла её утроба, тоже были захоронены здесь, поближе к любимому Тутанхамону… О, она так мечтала прижать к груди сыночка или дочку – вот и пробиралась тайком к влюбленному парнишке из дворцовой мастерской! 

И вот все её надежды рухнули – детей нет, муж убит. Его хоронят так поспешно, что это даже стыдно – скромная усыпальница, на настенных росписях которой безобразно расплываются пятна краски, которые никто даже не удосужился стереть. А утварь… она взята с погребального склада, так что имя её возлюбленного Тутанхамона просто выбито поверх совсем других имен.

А теперь, если она хочет жить, ей придется выйти замуж за подлого убийцу, который велел залить мертвого фараона целыми ведрами бальзама, чтобы даже боги не догадались о его чудовищном преступлении… Если бы только мама знала, как низко поступил её родной отец! Если бы только бабушка Тии была жива! 

О, она даже написала письмо малоприятному, если честно, правителю хеттов, чтобы он прислал ей в мужья кого-нибудь из своих бесчисленных сыновей, но это, Изида видит, был просто крик отчаяния! А недавно ей сказали, что хеттского царевича Зананзу нашли убитым в пустыне, и сейчас ей так страшно за собственную жизнь, что даже зубы стучат.

Всё еще плача и жалуясь, несчастная Анхесенамон кладет на грудь любимого ромашки и васильки, которые принесла в эту темную пустынную гробницу из сада, где они с Тутанхамоном играли еще детьми, а потом гуляли под луною, взявшись за руки и неотрывно глядя друг другу в глаза. 

…Почти через три с половиной тысячи лет этим букетом, сохранившимся до мельчайшего лепестка, любовался сам Говард Картер, вскрывший гробницу Тутанхамона и последним из той знаменитой на весь мир археологической экспедиции якобы павший от его проклятия.

Вот такая сила у настоящей любви! И можно просто физически ощутить, как она исходит от печальной золотой маски, равнодушно бликующей под взглядами любопытных туристов, и даже от маленьких невзрачных скарабеев, которые уже и не помнят ни нежной шеи Анхесенамон (живущей для Амона), чьим отцом был тоже умерший при загадочных обстоятельствах Эхнатон, ни горячих ласковых пальцев юноши, напевавшего собственную наивную песенку про запретные встречи на берегу ночного Нила…

Чужая жизнь. Чужая тайна. Чужая любовь. Давно мертвая, похороненная и всеми забытая (кроме древних, точно мумии, египтологов). Превратившаяся в жуткий скалящийся череп, обтянутый окаменевшим коричневым мясом, который вот уже лет девяносто, наверное, старательно разглядывают и изучают. Рассыпавшаяся прозрачным несущественным прахом, бывшим когда-то трогательным, но ничего не способным изменить букетиком из ромашек и васильков, украдкой принесенных любимому и задохнувшихся в его тесном склепе!  

А может, как там по-голливудски, смерть – это только начало? И прекрасная Анхесенамон, все-таки ставшая престолонаследной супругой до смерти пугавшего её деда-царедворца, и  болезненный, но очень умный, начитанный, ранимый, не похожий на всех или что-то еще, за что она его и полюбила, Тутанхамон, и даже тот парень, здорово мастерящий скарабеев, к которому чаще всего обращались по имени «Эй ты!»… вот уже тысячи лет, а, возможно, что и тысячи лет до этого, возвращаются, чтобы доиграть свою такую голливудскую любовь?!